Г-ну Савельеву не нравится форма стюардесс Аэрофлота. А мне нравится. Но весной этого года именно г-н Савельев, а не г-н Дмуховский, был назначен гендиректором Аэрофлота, поэтому скоро у его стюардесс форма будет другая. Пошьют её в ателье у г-на Баллоева (который теперь возглавляет "Олимпстрой") в Питере и потратят на это $ 16 млн (см. "Коммерсант" от 08.12.09). По мне, лучше бы эти деньги пустили на питание, которое от полёта к полёту мне кажется хуже и хуже - даже с учётом того, что я уже почти и не ем ничего, извините за невольную, а потому плохую рифму. Ещё деньги эти можно было бы пустить на увеличение сотрудников, ведающих багажом. А то с некоторых пор все тащат в салон всё, что только могут, а так как наши люди могут всё, то салоны аэробусов оказываются забитыми багажом, как какой-нибудь автобус Москва - Поворино с челноками. Если служащие Аэрофлота и дальше будут оставаться столь добры к нарушителям правил перевозки багажа, придётся мне менять компанию. И не увижу я тогда, что же за форму выбрал для стюардесс г-н Савельев.
Так вот - о форме.
Когда-то я учился в 9-м классе средней школы. До обеда. А после - бежал в редакцию районной газеты. Мне уже тогда нравилось не только заметки писать, но и ошиваться в редакции со всеми её обсуждениями судеб районного начальства, страны, редакционного "козла" марки ГАЗ и тракториста деревни Барово, который вчера с утра уже так "уработался", что проснулся, только когда не смог дышать. Так как случилось это на середине вечной реки Неман, то тракторист далеко не сразу смог выбраться из кабины - хорошо еще, что у его "Беларуса", впрочем, как и у многих других, не было правой дверцы, а то бы сегодня уже отпевали. А не крыли матюками. Потому что тракторист этот, счастливо избежав плена вечности, был отнесён быстрыми волнами километров на пять вниз по течению, где и прибился к берегу. Вся эта эпопея так дядьку измотала, что он уснул в бору по дороге домой и проспал до глубокой ночи. За это время колхозное начальство успело не только вывести из обморока жену его, но и вызвать на безрезультатные поиски водолазов. Можно представить, что тракторист услышал, заявившись домой по ранней летом утренней заре, - от жены, брата, соседа, ну и колхозного начальства, конечно...
Нет, нельзя представить!
Но аэрофлотовская форма мне напомнила другой день. Редактор нашей районной газеты мужик был умный и неразговорчивый. Уроки его юнкорам - лаконичны. Однажды я застал его за рассматриванием газеты соседнего района: "Я ж говорил, - удовлетворённо хмыкал он, - я ж говорил."
- Иди сюда, - поманил, увидев меня в почти всегда раскрытую настежь дверь. - Садись. Слушай. Когда тебя назначат редактором районной газеты, никогда не начинай со смены логотипа.
- Почему вы...
- Потому, - прервал он, - что так делают только дураки, которым кажется, что если они логотип поменяли, то поменяли всё.
- Ладно, - согласился я.
На самом деле я хотел спросить "Почему вы думаете, что я хочу быть редактором районной газеты?". Но спустя годы, вспоминая тот день, радуюсь, что не спросил. Потому что получил не один, а как минимум два урока. Спроси - не получил бы ни одного. Он бы обиделся. Он очень любил свою работу, ценил ее, не считал ее не достойной его, читавшего Кафку в оригинале и Солженицына в машинописи.
Не говорил об этом, но есть уроки, которые проговаривать не надо.

Москва очень красива, когда идёт снег. Тихий такой, вальсовый, настоящий. Он медленно укрывает белым серое, создавая ощущения праздника. Зимы - как и положено природой. Снег в это время оптимистичен; подобно весенней ласточке он и вестник, и свидетель, что всё будет хорошо.
Увы, не будет.
Ещё час-полтора - и на улицу выберутся сотни специальных машин, разбрасывающих нечто химическое, что делает из снега жуткую липкую грязь; и эта страшная грязь снова и снова превращает белый город в серое, тёмное, жуткое. Все машины становятся одного цвета, все сапоги, все ботинки и полуботинки. Люди несут эту грязь в свои подъезды и квартиры. С каждым годом она все больше впитывается в полы, стены, души.
Снег в Москве выпадал всегда. И всегда его убирали. Когда мы были студентами, мы подрабатывали ночами на уборке снега. Это была тяжёлая и радостная работа.
Кому и когда пришло в голову, что вместо уборки снега его нужно растапливать химией? Кто дал заключение о безвредности этой химии? Кто так ненавидит наш город?
Лютой ненавистью - потому как надо не любить Москву страшно, чтобы подвергать её такому!
Ерунда это, скажут мне любители старины, по сравнению с тем, что сделали нынешние мэрские приспешники с Москвой архитектурной. Не соглашусь. Потому что строительство, даже подлое и бездумное, оно объяснимо.
Обливание Москвы грязью необъяснимо ничем.
Может быть, кого-то утешит символизм происходящего: белый красивый город власти вымарывают в жуткой грязи, объясняя это заботой о жителях. Мне не хочется ни смеяться, ни злорадствовать. Мне бы снега без грязи. Даже зимой жить хочется по-человечески.

Илья Резник поздравил милицию с профессиональным праздником. Тот самый Резник, который в модные на диссидентство времена хотел стать дессидентом, да не вышло; быть любимым властью, оно гораздо приятнее. Но если опять времена, модные на диссидентство наступят, г-н Резник сможет козырять тем, что его выступление в 2009-м году на концерте ко Дню милиции вырезали (http://www.echo.msk.ru/blog/varfolomeev/634655-echo), или что он даже в такой доброй песне смог куснуть доблестных гаишников, вложив в уста мальца следующее: "Буду я сидеть в засаде и за скорость штрафовать!" Разве не смелое видение сути работы гаишника?!

Конечно, тончайшему знатоку футбола, может, и всё равно, играет наша сборная в финале Чемпионата Мира или нет. Как любой истинный ценитель вина, меньше всего тончайший знаток футбола интересуется страной его происхождения.
Не то рядовой болельщик. Его эмоции связаны с другими рецепторами. Ему хочется переживать за своих, радоваться нашим победам, гордиться своими футболистами и нашим (несмотря на страну происхождения) тренером.
И ему грустно и больно, когда его лишают этого удовольствия. Особенно поначалу, когда кажется, что тебя удовольствия лишили в принципе. Конечно, потом, на трезвую голову приходят мысли и о том, что есть же игры отборочного тура Чемпионата Европы, что в Африке даже без нас будет неплохой футбол. Но это потом, после 9 дней...
Версий, почему они так плохо играли со Словенией, множество. Одна из них - "зажрались". Грубо? Но ведь то, о чем пишут вчера-сегодня журналисты "КП", другим словом и не обозначишь. Никто из футболистов после матча на стал разговаривать с журналистами. "А значит, с болельщиками", - пишут коллеги. Можно было бы объяснить это досадой, злостью - ну, скажем, на себя. Если бы не одно "но". Ровно такая же ситуация была после игры с Финляндией в Хельсинки. После красивого выигрыша в Хельсинки. Никто, если я не ошибаюсь, а если и ошибаюсь, то не намного - на одного-двух; так вот, никто кроме Кержакова не остановился возле журналистов. Не согласился ответить на вопросы даже тех, с кем лично знаком. Проходили мимо прессы в микст-зоне либо надвинув чуть ли не на глаза шапочки, либо отворачиваясь. Я смотрел на финских футболистов, беседовавших рядом с финскими журналистами, и завидовал коллегам, умудрившимся наладить такие тёплые отношения. Прекрасно понимая, что от коллег здесь ничего не зависело. Потому что несколькими месяцами ранее я точно также в Германии, в Дортмунде видел, как уважительно немецкие футболисты относились к немецким журналистам. Правда, тогда я объяснял это победой немцев. А фанаберию наших - досадой от поражения. Кажется, был неправ.

Легко ли выбросить 10 рублей? Вот взять и - выбросить. В заполненную почти до краёв грязную московскую урну с окурками. Не знаю, кто бы сделал это с легкостью. На спор - ещё возможно. А просто так?
Вот и я, выбросив в урну 10 рублей, вынужден был бороться с жабой. И поборол, как только суммировал, что же за эти 10 рублей я всё-таки получил...
Дело было так. Спустившись в метро, понял, что даже 5-7 минут будут для меня сложными (Боже, ну почему у них у всех такие мрачные лица!), поэтому тут же купил газету. За 10, как вы догадываетесь, рублей. Газета оказалась настолько неинтересной, что даже на эти минуты её не хватило. Вот и выбросил, оказавшись у первой же урны. А потом стал бороться с жабой. И тут же выяснил, что зря и жадничаю. Потому что на эти небольшие деньги купил кучу эмоций. Причем положительных.
Во-первых, я убедился, что газета, о которой некоторые говорили как о почившей в бозе, выходит. Что не могло меня не порадовать, так как её делают мои однокашники по университету.
Во-вторых, я погордился, что "Собеседник" мы делаем гораздо интереснее.
В-третьих, я совершенно не заметил, как проехал три остановки, потому что всё это время старался найти на страницах издания что-нибудь для "почитать".
В-четвёртых, чувство удовлетворения принесла мне мысль, что хоть чем-то я помог коллегам, испытывающим затруднения в бизнесе.
Правильно говорят маркетологи: мы деньги не на вещи меняем - на эмоции. На пресловутые эндорфины. (И не только деньги, кстати).

На прошлой неделе, кажется, в среду, в День народного единства, Отар собрал друзей в Замоскоречье, в странно-загадочном клубе (ресторане?) "Третьяков", чтобы отпраздновать, как анонсировал: "выход из кризиса" и "второе рождение". Каково же было моё удивление, когда я из репортажа на RUSSIA.RU узнал, что Отарик отмечал "полтос", как сказала Катя Гордон. До полтинника Отару ещё писать и писать, чего я ему искренне, от всей души желаю.
А вот за возвращение готов выпить. Надеюсь, это надолго, по крайней мере, хотя бы до 50-летия. А, Отарик?
Конечно, для демонстрации своей мощи выбрал он не самую посещаемую площадку (это во мне ревность говорит), но, видимо, там, в "Нашей версии" предложили ему что-то такое, чего до сих пор не предлагал ни "Собеседник", ни "АиФ" - раз он их выбрал.
Его возвращенческая статья про Филиппа Киркорова, оценки ("Даже Дима Билан, победив Европу, не победил Ф.К." или "Ф.К. силён тем, что даже невзгоды может переплавить в поп-продукт, даже комплексы конвертировать в шоу, в которых, разумеется, математики больше, чем, так сказать, художественной стороны..."), в которых есть не только мысль, смысл, но и стиль - просто пособие для пятикурсников журфака МГУ, как бы некоторые выпускники этого самого журфака Отара ни ругали.
"Афтар, пеши исчо!" - съобезьянничаю на вышедшем из моды староолбанском. И - снимай!
Посмотрите его стрит-шоу на том же интернет-телеканале RUSSIA.RU. Эрнст просто должен - по примеру Филиппа - постричься от досады. Вот где жизнь! Вот где репортёрство! Меня, конечно, по-прежнему немного коробит лексикон, и я бы даже смело предложил и автору, и редакторам поработать над этим - там и фронды, и позёрства достаточно и в мыслях. А ведь это - главное.
Короче, вперёд, Отарик. И - forever!

 Наш креативный редактор Дмитрий Быков, блестяще-изящно, как это умеет только он, в очередной раз потоптался на благотворительности. "Одна откровенная полемистка призналась в сетевой дискуссии, что благотворитель получает от своей деятельности мощный приток эндорфинов — а также при виде чужого горя регулирует собственную «линейку трудностей», понимая, что его горе еще не беда. Любопытнее всего, однако, то, что любые благодетели стараются помогать именно тем, кому «все равно», тем, кому никто больше не поможет. Отсюда особенно густой расцвет волонтерства вокруг хосписов или бомжей — при практически нулевой активности в тех сферах, где рабочие руки не менее необходимы, но либо возникнет проблема с эндорфинами и чувством собственной святости, либо примут не всех, потому что нужны профессиональные навыки. Сектанту же чувство своей святости совершенно необходимо — и в этом смысле обездоленные предоставляют ему уникальный шанс. Простите мне эту циничную терминологию, но бомж, получивший тарелку супа или даже порцию лекарств, останется бомжем, а благотворитель, подавший эту милостыню (чаще всего публичную и не слишком обременительную), становится святым — сначала в собственных, а потом и в чужих глазах. Бонусы, по-моему, несравнимы,"  - пишет он в своей острополемической статье "Мафия или секта? Что выберет народ, окончательно отделившись от государства." То есть статья, конечно же, о другом, но "тема благотворительности" почему-то для Дмитрия болезненна в последнее время. Недавно на редколлегии мы достаточно долго спорили по этому поводу, потом он в эфире Сити-ФМ, когда к нему Светлана Сорокина пришла, не удержался: "А нет ли в этом пиара?" При этом сам Дима считает, что - ЕСТЬ! Хуже того - Дима, кажется, считает, что там только пиар и есть. А вот это уже плохо. Потому что Быков - это человек, с мнением которого многие считаются. Очень многие. И если они вслед за Димой начнут вдруг при каждом удобном случае повторять, что благотворительность - это пиар, это самоудовлетворение, это стыдно, то при том ужаснейшем, гнетущем отношении к добровольной, жертвенной помощи особо в ней нуждающимся, которое осталось нам от Советского Союза, мы из этого Советского Союза так никогда не выберемся. Дело не в том, что человек человеку был волк, нет, как раз не волк, - никто. Человек человеку был никто. И все больные, сирые, убогие были на совести у государства. И то государство если не справлялось за счет жесточайшей централизации бюджетов, то хотя бы делало вид, что справляется. Сейчас и вида не делает. "НЕТ ДЕНЕГ! " - всё, приговор, зачастую смертный. Так что же нам теперь - делать вид, что дети не умирают от рака крови? Или делать вид, что мы специально не помогаем им, чтобы не помогать государству - мол, доведём же дело до такого смертного состояния, что государство уже не сможет это вынести и начнёт лечить, делать операции, отправлять за границу для операций, которые у нас не делаются, оплачивать проживание родителей рядом с больными детьми и т.д. Увы, не случиться. Не будет... Значит, пусть страдают?
Может, у кого-то и выделяются эндорфины от того, что он сделал доброе дело. Но ведь от, а не для. Быков наверняка получает кайф от того, что пишет. Но разве ж он для кайфа пишет? Или в целях всё-таки нечто другое? Надо будет, кстати, спросить, когда увидимся...

Сегодня утром. Сегодня утром умер Игорь Старыгин. Для многих эти слова отзовутся болью, потому что люди помнят его кинороли. Особенно в "Трёх мушкетёрах". Люди помнят также свою молодость. И вспоминая Игоря Старыгина, они вспоминают себя: молодыми, влюблёнными, полными надежд, мечтаний, желаний.
Но для многих это ещё и смерть близкого человека. Друга. Знакомого. Можно сказать, близкого знакомого.
Когда Екатерина Табашникова, редактор фотоотдела "Собеседника" стала его женой, Игорь Старыгин , конечно, стал другом журналистов "Собеседника". Мы все его любили, гордились таким знакомством, гордились даже тем, что наша Катя его жена. (Хотя какое мы имели к этому отношение? Но... тем не менее. Таковы были эмоции).
И когда он заболел, попал в реанимацию, когда на Катю больно было смотреть, мы все очень переживали. Сочувствовали ей. Боялись спросить, как дела, и спрашивали. Катя что-то рассказывала, о чём-то умалчивала. Жаловалась на бульварных журналистов, которые врут, которые "достали уже". Мы утешали её: "Катя, тебе ли не знать, почему они это делают. Смирись - иного выхода нет."
В последнее время (показалось) с этим она смирилась. С болезнью - нет. "Мы боремся". И вот сегодня утром - да, он лежал в больнице, но всё равно, как гром среди ясного неба - умер! (http://www.sobesednik.ru/)
Мы звоним ей: "Когда похороны? Чем помочь?" - "Не знаю ещё, сегодня же выходной," - отвечает она. Кажется, едва сдерживаясь. Кажется, ей хочется просто послать всех, задающих эти вопросы. Потому что они - о мёртвом. Но как это? Ведь вот же утром, он же был живой.
Прости, Катя, если что не так...
На фото: на 25-летии "Собеседника" в Президент-отеле в марте этого года.